Имена всех участников материала изменены из соображений безопасности.
«Я установила „Макс“ только ради результатов олимпиады — и сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
За последний год блокировки стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от непонимания, что еще могут закрыть и как это отразится на жизни. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не является такой же базовой средой, как для подростков. Ограничения подрывают их авторитет в глазах молодых.
Блокировки напрямую влияют на повседневность. Во время сообщений о воздушной опасности мобильный интернет на улице часто не работает — невозможно связаться с близкими. Я пользуюсь мессенджером, который сейчас помечают как «небезопасный», и это пугает, но он хотя бы открывается без дополнительных обходов.
Приходится постоянно включать и выключать VPN: включить, чтобы открыть TikTok, выключить, чтобы зайти во «ВКонтакте», снова включить для YouTube. Это вечное переключение изматывает. К тому же стали блокировать сами VPN‑сервисы, их приходится бесконечно менять.
Замедление и ограничение видеоплатформы, на которой я выросла и из которой до сих пор получаю большую часть информации, воспринималось как попытка «отнять часть жизни». Тем не менее я продолжаю смотреть видео там и в мессенджерах — это важно и для учебы, и для ощущения связи с миром.
Похожие проблемы и с музыкальными сервисами: часто пропадают отдельные треки из‑за запретов, приходится искать их на других площадках или придумывать способы оплачивать зарубежные приложения. Раньше я пользовалась одним крупным российским сервисом, теперь все чаще открываю SoundCloud или пытаюсь настроить оплату иностранной подписки.
Иногда блокировки напрямую мешают учебе — особенно в периоды, когда работают только «белые списки» разрешенных сайтов. Однажды у меня не открывался даже учебный ресурс для подготовки к ЕГЭ.
Сильно задело, когда перестала нормально работать игровая платформа Roblox. Для многих это было не просто развлечение, а важная часть социализации: там находили друзей, общались, играли вместе. После блокировки мы были вынуждены перенести общение в мессенджеры, а сама игра у меня почти не запускается даже с VPN.
При этом я не ощущаю катастрофического дефицита информации. Напротив, в ленте зарубежных соцсетей стало больше контента из других стран — Франции, Нидерландов и не только. Если в 2022–2023 годах российское медиапространство казалось замкнутым на себе, то сейчас заметно больше попыток выстраивать диалог и обсуждать мир, а не только внутреннюю повестку.
Для моего поколения обход блокировок стал базовым навыком. Все пользуются сторонними сервисами, почти никто не горит желанием переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, как будем общаться, если заблокируют буквально все — доходило до идей с перепиской через сервисы, не рассчитанные на чаты. Старшему поколению, наоборот, проще смириться и перейти на «разрешенные» платформы, чем разбираться с обходами.
Я не думаю, что мое окружение готово выходить на акции против блокировок. Обсуждать — да, но перейти к действиям сложно: страх за безопасность возникает именно в тот момент, когда речь заходит о реальном участии.
В школе пока не заставляют переходить в российский мессенджер «Макс», но есть опасение, что давление появится при поступлении в вуз. Один раз мне уже пришлось установить это приложение, чтобы узнать результаты олимпиады: я указала вымышленные данные, закрыла доступ к контактам и сразу после этого удалилила его. Ощущение небезопасности возникает из‑за разговоров о возможной слежке, поэтому, если снова придется им пользоваться, я постараюсь максимально сократить объем личной информации.
Будущее с точки зрения интернета выглядит мрачно: постоянно говорят о новых ограничениях и о том, что могут попытаться полностью перекрыть VPN. Кажется, что искать обходные пути станет все труднее. Вероятно, в таком случае придется переходить на «ВКонтакте», обычные SMS и пробовать малоизвестные приложения. Это будет непривычно, но, думаю, я смогу адаптироваться.
Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за новостями, смотреть документальные форматы и авторские проекты, узнавать о происходящем в мире из разных источников. Верю, что даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии — не обязательно в политической журналистике.
При этом я представляю себе будущее именно в России: у меня нет опыта жизни за границей, но есть привязанность к родному городу и стране. Возможно, мысли о переезде появятся, если произойдет что‑то совсем серьезное, вроде крупного международного конфликта. Сейчас я понимаю, что ситуация сложная, но верю в свою способность адаптироваться — и ценю саму возможность открыто об этом говорить.
«Моим друзьям не до политики. Кажется, что это все „не про нас“»
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область
Сейчас центр моей онлайн‑жизни — крупный мессенджер: там новости, друзья, школьные чаты с одноклассниками и учителями. Нельзя сказать, что мы совсем отрезаны от интернета, — школьники, учителя и родители уже освоили разные обходы. Это стало рутиной. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних сервисов, но пока не дошли руки.
При этом блокировки ощущаются каждый день. Чтобы послушать музыку на платформе, которая официально недоступна, приходится сначала включать один сервер, потом другой. Банковское приложение при включенном VPN не работает, его надо отключать — и так весь день. В итоге живешь в постоянном режиме «дерганья» настроек.
Учеба тоже страдает. В нашем городе мобильный интернет часто отключают почти ежедневно: в такие моменты не работает электронный дневник, который не входит в «белые списки». Бумажных дневников давно нет — домашнее задание можно посмотреть только онлайн или уточнить в школьных чатах. Но когда мессенджер открывается через раз, легко пропустить задание и получить плохую оценку просто потому, что не смог посмотреть расписание или домашку.
Особенно абсурдными кажутся официальные объяснения блокировок: говорят о борьбе с мошенниками и заботе о безопасности, но затем появляются новости, что те же мошенники спокойно работают в «разрешенных» сервисах. Слышал и заявления местных чиновников в духе: «Вы мало делаете для победы, поэтому не заслужили свободного интернета». Все это только усиливает раздражение.
С одной стороны, ко всему привыкаешь и начинает казаться, что так и должно быть. Но временами все равно бесит, что нужно включать VPN, прокси и прочие инструменты просто ради переписки или игры.
Особенно тяжело осознавать, что нас постепенно отрезают от внешнего мира. У меня был приятель из Лос‑Анджелеса — сейчас связаться с ним стало намного сложнее. В такие моменты речь уже не о бытовых неудобствах, а о настоящем чувстве изоляции.
Я слышал о призывах выйти на акции против блокировок в конце марта, но не собирался участвовать. По ощущениям, большинство испугалось, и ничего заметного не произошло. Мое окружение — в основном подростки до 18 лет, которые сидят в Discord через обходы, играют, общаются и почти не интересуются политикой. Для них все происходящее — что‑то далекое, «не про нас».
Глобальных планов я не строю. Завершаю одиннадцатый класс, хочу поступить на гидрометеорологию — выбрал эту сферу прагматично, потому что хорошо знаю географию и информатику. При этом тревожит, что из‑за льгот и квот для некоторых категорий абитуриентов можно просто не пройти на бюджет.
После учебы планирую зарабатывать, скорее всего, не по специальности — хочу попробовать себя в бизнесе, в том числе через личные связи. Раньше размышлял о переезде в США, теперь максимум рассматриваю Беларусь: проще и дешевле. Впрочем, я все равно склоняюсь к тому, чтобы остаться в России: здесь родной язык, знакомые люди, понятная среда. Решился бы уехать, наверное, только в случае персональных ограничений — вроде включения в списки «нежелательных лиц».
За последний год ситуация в стране, на мой взгляд, ухудшилась и дальше будет только жестче, пока не произойдет что‑то серьезное «сверху» или «снизу». Люди недовольны, обсуждают это, но до реальных действий не доходят — и я их понимаю: многим банально страшно.
Если представить, что VPN и любые обходы совсем перестанут работать, моя жизнь сильно изменится. Это будет уже не полноценная жизнь, а существование. Но, видимо, и к этому со временем привыкли бы.
«Думаешь не об учебе, а о том, как вообще добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Для моего поколения мессенджеры и соцсети — не дополнение, а минимум, без которого сложно представить день. Поэтому раздражает, когда даже для банального захода в привычный сервис нужно что‑то включать и переключать, особенно вне дома.
Интернет‑ограничения вызывают не только злость, но и тревогу. Я много занимаюсь английским, общаюсь с людьми из других стран, и каждый раз, когда они спрашивают, почему нам приходится пользоваться VPN ради каждого приложения, становится неловко: для них это звучит как что‑то из другой реальности.
За последний год стало хуже всего после начала отключений интернета на улице. Иногда не работают не отдельные приложения, а вообще все. Выходишь из дома — и оказываешься без связи. На любые действия теперь уходит больше времени: VPN и прокси не всегда подключаются с первого раза, приходится переходить во «ВКонтакте» или другие сети, но далеко не у всех, с кем я общаюсь, там есть аккаунты. В результате, как только я отхожу от дома, многие беседы просто обрываются.
Обходные инструменты тоже нестабильны: бывает, есть буквально одна‑две свободные минуты, чтобы что‑то сделать, — включаю VPN, а он не подключается ни с первой, ни со второй попытки.
Подключение VPN уже стало автоматическим движением. Я настроила быстрый запуск, так что практически не замечаю, как делаю это. Для мессенджера у меня несколько прокси и серверов: сначала проверяю, какой работает, если соединения нет — отключаю и переключаюсь на VPN.
Такая «автоматизация» касается и игр. Мы с подругой играем в Brawl Stars, а доступ к ней ограничили. На телефоне я специально прописала DNS‑сервер: если хочется поиграть, по привычке захожу в настройки, включаю этот DNS и только потом запускаю игру.
Учеба сильно страдает. На иностранной видеоплатформе — огромное количество полезных роликов и лекций, которыми я пользуюсь для подготовки по обществознанию и английскому. Мой VPN долгое время плохо с ней работал, особенно на планшете, где я обычно смотрю уроки: видео грузились очень медленно или не открывались вообще. В итоге приходится думать не о содержании занятий, а о том, как вообще добраться до нужного учебного материала. На отечественных платформах нужных мне курсов и лекций просто нет.
Из развлечений я смотрю блоги и ролики о путешествиях, слежу за североамериканской хоккейной лигой. Раньше приходилось довольствоваться только записями матчей, теперь появились энтузиасты, которые ловят трансляции и переводят их на русский, так что можно хотя бы так смотреть игры — пусть и с задержками.
Подростки, по моим наблюдениям, разбираются в обходах лучше взрослых, но это еще и вопрос мотивации. Людям старших поколений иногда тяжело освоить даже базовые функции смартфона, не говоря уже о прокси и DNS. Мои родители сами не стремятся вникать: мама просит меня поставить ей VPN, подключить, объяснить. Среди ровесников уже все знают, как обходить блокировки — кто‑то пишет свои скрипты, кто‑то просто спрашивает у друзей. Взрослые чаще просят помощи у детей, если им действительно нужна информация.
Перспектива полного отключения обходов пугает. Я не представляю, как буду поддерживать связь с друзьями из других стран, особенно из далеких, вроде Англии. С соседними государствами еще можно что‑то придумать, но чем дальше, тем сложнее.
Будущее блокировок предсказать трудно. С одной стороны, могут ввести еще больше ограничений. С другой — наверняка появятся новые способы обхода: так уже было с прокси, о которых до недавнего времени мало кто думал, а затем они резко стали массовым инструментом.
О протестах против блокировок я слышала, но ни я, ни мои друзья не планировали участвовать. Большинство — несовершеннолетние, и страх испортить себе будущее слишком велик: кажется, что один выход на улицу может закрыть массу возможностей. Особенно страшно, когда видишь истории людей своего возраста, которые после участия в акциях вынуждены уезжать и заново строить жизнь в другой стране.
Я задумываюсь об учебе за границей, но бакалавриат хочу закончить здесь. С детства хотелось пожить в другой стране, я много занималась языками и всегда интересовалась тем, как устроена жизнь где‑то еще. При этом не до конца представляю, каково это — жить отдельно от семьи.
Очень хочется, чтобы в России изменилась ситуация и с интернетом, и в целом. Люди не могут спокойно относиться к войне, особенно когда туда уходят их родные.
«Когда онлайн‑книги не открываются, приходится идти в библиотеку»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
Сейчас часто говорят, что интернет отключают из‑за «внешних причин», но по тому, какие именно ресурсы оказываются под блокировкой, становится понятно: одна из целей — ограничить возможность обсуждать проблемы. Иногда я думаю: мне 18 лет, я взрослею, а вокруг все только ухудшается — и совсем непонятно, куда двигаться дальше. Возникают абсурдные картинки вроде переписки с друзьями через почтовых голубей. Потом немного отпускает, и возвращается надежда, что это когда‑нибудь закончится.
В жизни блокировки ощущаются постоянно. Мне уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов — они просто перестают работать. Когда выходишь гулять и хочешь включить музыку, выясняется, что в российском сервисе нет части треков, а чтобы послушать их через зарубежную платформу, нужно включать VPN, открывать видео, держать экран активным. В итоге я стала реже слушать некоторых исполнителей — просто потому, что каждый раз проходить этот путь слишком утомительно.
Пока с общением удается справляться: с некоторыми знакомыми мы перенесли переписку во «ВКонтакте». Раньше я почти не пользовалась этой соцсетью — не застала ее «золотой век», — пришлось адаптироваться. Но сама платформа мне не по вкусу: открываешь ленту — и видишь случайный жесткий контент.
Учеба тоже страдает. На уроках литературы онлайн‑книги часто просто не открываются, и приходится идти в библиотеку, искать печатные издания. Это сильно замедляет процесс и осложняет доступ к материалам.
Особенно заметно все посыпалось с онлайн‑занятиями. Раньше многие преподаватели проводили дополнительные уроки через мессенджеры бесплатно, а в какой‑то момент все это перестало работать. Начались поиски новых площадок: каждый раз появлялось новое приложение, в том числе малоизвестные иностранные мессенджеры, — никто не понимал, что скачивать и где удобнее созваниваться. В итоге теперь у нашей группы три чата — в разных приложениях, — и каждый раз приходится проверять, что из этого сегодня вообще открывается, чтобы просто спросить домашку или уточнить, будет ли занятие.
Я готовлюсь поступать на режиссуру и получила длинный список теоретической литературы. Многие книги зарубежных авторов XX века я не смогла найти ни в российских электронных библиотеках, ни в обычном открытом доступе. На маркетплейсах они иногда есть, но по завышенным ценам. Недавно узнала, что из продажи могут исчезнуть и современные иностранные авторы, которых я планировала читать. В итоге постоянно живешь с ощущением, что нужно успеть приобрести нужные книги, пока они окончательно не пропали.
Я в основном смотрю YouTube. Подписана на комиков и блогеров, и часто замечаю, что у них словно два пути: либо они оказываются в положении, когда они больше не могут работать в России, либо переходят на отечественные видеоплатформы. Последние я принципиально не смотрю, поэтому те, кто полностью туда ушел, для меня просто исчезли из инфополя.
У моих ровесников нет проблем с обходом блокировок. Кажется, что те, кто младше, ориентируются еще лучше. Когда только ограничили TikTok, нужно было ставить специальные моды, и подростки помладше легко с этим справлялись. Мы часто помогаем преподавателям: устанавливаем им VPN, объясняем, как пользоваться. Для многих взрослых это сложно — им нужно буквально показывать каждый шаг.
У меня самой сначала был популярный бесплатный VPN, но в один день он перестал работать. Я заблудилась в городе, не могла открыть карты и написать родителям, пришлось спускаться в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я решилась на более сложные шаги: меняла регион в магазине приложений, использовала иностранный номер, придумывала адрес, скачивала новые VPN — они работали какое‑то время и снова «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями. Она пока держится, но серверы приходится часто менять.
Самое неприятное во всей этой ситуации — ощущение, что для базовых действий нужно постоянно быть в напряжении. Еще несколько лет назад я не могла представить, что в какой‑то момент телефон практически превратится в бесполезный кирпич. Пугает мысль, что однажды могут отключить буквально все.
Если VPN совсем перестанет работать, я не представляю, что делать. Контент, который я получаю благодаря обходам, занимает огромную часть моей жизни — и это справедливо не только для подростков. Это способ общаться с людьми из других стран, понимать, как они живут, что думают, что происходит в мире. Без этого остаешься в очень маленьком замкнутом пространстве — дом, учеба и немного офлайна.
Если все же дойдет до полного отключения, скорее всего, все массово перейдут во «ВКонтакте». Очень не хочется, чтобы нас принуждали к «Максу» — это воспринимается как крайняя точка.
Про мартовские протесты против блокировок я тоже слышала. Преподавательница прямо сказала, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться для того, чтобы отслеживать, кто выйдет, и «отметить» этих людей. В моем окружении большинство несовершеннолетние, и уже только поэтому никто не готов участвовать. Я тоже, скорее всего, не пошла бы — хотя иногда очень хочется. При этом каждый день слышу недовольство, но у людей практически не осталось веры в то, что уличные акции могут что‑то изменить.
Среди ровесников я часто замечаю скепсис и даже агрессию в обсуждении общественных тем: в ходу выражения про «слишком либеральных» или «слишком чувствительных» людей. Я каждый раз теряюсь и не понимаю, это влияние семьи или защитная реакция от усталости. Я уверена в своей позиции: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда вступаю в споры, но редко, потому что часто вижу, что собеседник не готов менять мнение, а его аргументы кажутся мне непродуманными. Грустно наблюдать, как людям навязывают установки, и они уже не готовы увидеть, как все устроено на самом деле.
Думать о будущем очень тяжело. Я провела всю жизнь в одном городе, в одной школе, в кругу одних и тех же людей — и сейчас постоянно думаю, рисковать ли, уезжать ли. Попросить совета у взрослых не всегда помогает: они жили в другое время и сами не понимают, что правильно советовать сегодня.
Об учебе за границей я думаю почти каждый день. Не только из‑за блокировок, но и из‑за общего ощущения ограниченности: цензура фильмов и книг, запреты концертов, давление на тех, кто высказывает непопулярное мнение. Постоянно кажется, что тебе не дают увидеть полную картину. В то же время страшно представить себя одной в другой стране: иногда эмиграция кажется единственно верным решением, а иногда — романтизированной мечтой.
Помню, как в 2022 году я спорила со всеми в чатах, мне было очень тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что почти никто вокруг не поддерживает войну. Сейчас, после разговоров с разными людьми, уже так не кажется. И это ощущение все сильнее перевешивает привязанность к месту, в котором выросла.
«Я списывал информатику через нейросеть — и VPN отвалился»
Егор, 16 лет, Москва
Постоянная необходимость использовать VPN уже не вызывает у меня сильных эмоций — это давно стало обычной частью жизни. Но в повседневности она откровенно мешает. VPN то не работает, то его приходится бесконечно включать и выключать: без него не открываются зарубежные сайты, а с ним иногда не работают российские.
Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было, но мелкие истории случаются. Недавно я списывал информатику: отправил задание в нейросеть, она выдала часть ответа и внезапно перестала функционировать, потому что отвалился VPN. Пришлось перейти в другую нейросеть, которая открывается без обхода. Иногда не удавалось связаться с репетиторами — бывало, я даже пользовался этим как предлогом, делая вид, что мессенджер «не работает».
Помимо нейросетей и мессенджеров, мне постоянно нужен YouTube — и для учебных видео с объяснением тем, и для фильмов и сериалов. Сейчас я пересматриваю франшизу Marvel в хронологическом порядке. Иногда смотрю что‑то на «VK Видео» или нахожу фильмы на других платформах через браузер. Пользуюсь и блокированными соцсетями. Читать люблю меньше, но если читаю, то либо бумажные книги, либо электронные версии в российских сервисах.
Из обходных способов я использую только VPN. Знаю, что некоторые друзья ставят себе альтернативные приложения для мессенджеров, которые работают без него, но сам пока не пробовал.
Кажется, что блокировки в основном обходят именно молодые. Кому‑то нужно поддерживать общение с друзьями за рубежом, кто‑то зарабатывает в соцсетях. Сейчас уже почти все умеют пользоваться VPN, иначе в половину привычных сервисов просто не зайти.
Прогнозировать, что будет дальше, сложно. Появлялись даже сообщения, что блокировку некоторых мессенджеров могут со временем смягчить из‑за недовольства людей. Мне вообще не кажется, что сами по себе такие приложения «дискредитируют государственные ценности» — это всего лишь инструмент связи.
О митингах против блокировок я почти ничего не слышал, и, насколько знаю, друзья тоже. Даже если бы знал, вряд ли пошел бы: родители, скорее всего, не отпустили бы, да и мне самому эта тема не так интересна. К тому же непонятно, насколько один голос там что‑то изменит, когда в мире есть проблемы куда масштабнее. Возможно, начинать действительно нужно с малого, но я об этом пока особо не думаю.
В целом политика меня никогда особенно не интересовала. Я читал, что без интереса к политике в своей стране — это плохо, но честно: мне все это кажется очень далеким. Видео с перепалками чиновников, скандалами в парламентах — все это воспринимается как странное зрелище, в котором я не хочу участвовать. Понимаю, что кто‑то должен этим заниматься, чтобы не скатиться к крайностям, но сам не вижу себя в этой сфере. Даже на экзамене по обществознанию раздел с политикой для меня самый слабый.
В будущем я хочу заняться бизнесом — решил это еще в детстве, когда смотрел на дедушку‑предпринимателя и хотел быть как он. Насколько сейчас легко вести бизнес в России, я глубоко не изучал, но понимаю, что многое зависит от выбранной ниши и конкуренции.
Интернет‑ограничения по‑разному сказываются на бизнесе. Для кого‑то уход крупных международных брендов создает возможности, освобождая нишу для российских компаний. Но для тех, кто зарабатывает на зарубежных площадках и приложениях, ситуация тяжелая: когда каждый день живешь с мыслью, что в любой момент твой проект могут «отрубить» одним решением, это очень давит.
О переезде я всерьез не думал. Мне комфортно в Москве: здесь развитая инфраструктура, можно заказать что‑то в любое время суток, город кажется безопаснее многих европейских столиц. Это родное место, где живут мои друзья и родственники, где мне все понятно. Поэтому я не хотел бы уезжать насовсем.
«Это было ожидаемо, но все равно выглядит как абсурд»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Я начала внимательно следить за политикой еще в 2021 году, когда проходили крупные акции. Старший брат многое объяснил, я читала новости, разбиралась. Когда началась война, поток тяжелых, шокирующих новостей стал таким, что в какой‑то момент я поняла: если продолжу погружаться в это без ограничений, просто разрушу себя изнутри. В итоге у меня диагностировали тяжелую депрессию.
Где‑то два года назад я решила перестать тратить эмоции на реакцию на действия государства. Перегорела и просто отошла от постоянного чтения новостной ленты.
Новые блокировки вызывают у меня скорее нервный смех: вроде все было ожидаемо, но в реальности выглядит как абсурд. Мне 17, я выросла в интернете — смартфон с подключением к сети у меня появился, когда я пошла в школу. Вся жизнь строится вокруг приложений и соцсетей, которые сейчас планомерно ограничивают. Заблокированы или ограничены мессенджер, видеосервисы, даже шахматные платформы — и это воспринимается как показатель общего курса.
Последние годы мессенджером активно пользуются все — от друзей до бабушки и родителей. Мой брат живет в Швейцарии, раньше мы спокойно созванивались через разные приложения, сейчас приходится искать обходные пути: подключать прокси, модули, ставить DNS‑серверы. Понимаю, что часть этих инструментов тоже собирает и передает данные, но все равно они кажутся безопаснее, чем отдельные государственные платформы.
Еще пару лет назад я не знала, что такое прокси или DNS‑обходы, а теперь включаю и выключаю их автоматически — даже не задумываясь. На ноутбуке у меня стоит программа, которая перенаправляет трафик нужных сервисов в обход российских серверов.
Блокировки мешают и учебе, и отдыху. Раньше наш классный чат был в мессенджере, теперь перенесли во «ВКонтакте». С репетиторами мы привыкли созваниваться в Discord, но после ограничений пришлось искать альтернативы. Zoom еще кое‑как работает, а вот некоторые отечественные решения сильно лагают и не позволяют нормально учиться. Заблокировали популярный сервис для создания презентаций, и я долго не понимала, чем его заменить. Сейчас работаю в онлайн‑редакторе документов, который пока доступен.
Сейчас я заканчиваю школу, поэтому времени на развлечения не так много. Утром могу открыть TikTok, чтобы проснуться, — для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером иногда смотрю ролики на YouTube через специальную программу, которая перенаправляет трафик. Даже для того, чтобы поиграть в привычную мобильную игру, мне нужен VPN.
В моем кругу практически все умеют обходить блокировки — это уже воспринимается как часть базовой цифровой грамотности. Даже родители начали разбираться, хотя многим взрослым по‑прежнему лень что‑то настраивать, проще смириться с ограниченным набором сервисов.
Я сомневаюсь, что власти остановятся на уже введенных ограничениях: слишком много западных ресурсов еще остается доступным. Складывается впечатление, что кому‑то нравится последовательно ухудшать людям жизнь. Не уверена, что это единственная цель, но ощущения именно такие.
Я слышала об анонимном движении, которое звало людей на протест против блокировок, но доверия к нему у меня нет: сначала говорилось о согласованных акциях, потом выяснилось, что это не так. На этом фоне появились другие инициативы, где действительно пытались согласовать митинги — и это показалось важным шагом, даже если в итоге акции не состоялись.
Мы с друзьями планировали выйти на одну из таких акций, но возникла путаница с датами и согласованиями. Честно говоря, я очень сомневаюсь, что в текущей ситуации вообще можно что‑то официально согласовать. Но сам факт попыток уже важен. Если бы было ясно, что мероприятие законно и безопасно, мы бы серьезно задумались об участии.
Я придерживаюсь либеральных взглядов, мой партнер и большинство друзей — тоже. Это не столько «интерес к политике», сколько желание сделать хоть что‑то. Понимая, что один митинг вряд ли изменит систему, все равно хочется хотя бы обозначить свою позицию.
Будущего в России я для себя не вижу, хотя невероятно люблю страну, ее культуру и людей. Не хочу жертвовать собственной жизнью и здоровьем ради того, чтобы оставаться в системе, которая не дает перспектив. Одна я ничего не изменю, а люди в массе своей пассивны — и это понятно: риски слишком велики, митинги здесь совсем не похожи на европейские.
План на ближайшие годы — поступить в магистратуру в Европе и какое‑то время пожить там. Если в России ничего не изменится, возможно, останусь за рубежом. Чтобы я хотела вернуться, должна произойти серьезная политическая трансформация. Сейчас мы все ближе к жесткому авторитаризму, даже если я не склонна использовать самые радикальные определения.
Я хочу жить в свободной стране и не бояться произнести «лишнее» слово. Не бояться просто обняться с подругой на улице, опасаясь обвинений в «пропаганде». Постоянное давление сильно бьет по психике, которая и так не в лучшем состоянии.
Я заканчиваю одиннадцатый класс и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя должна думать о будущем. Чувствую моральное истощение и отсутствие безопасности. Очень хотелось бы уехать, но такой возможности нет, поэтому остается только надеяться, что что‑то изменится. Хочется верить, что люди начнут искать и читать достоверную информацию, и я бы хотела как‑то этому способствовать.
