Военная экономика России: тяжелое наследие и возможности для перезагрузки

Даже с окончанием войны экономические проблемы не исчезнут. Они останутся ключевым содержанием повестки для любой власти, которая действительно возьмется за глубокие перемены.

В этом тексте рассматривается экономическое наследие вооруженного конфликта не через набор макропоказателей или отраслевую статистику, а через призму того, как его последствия почувствует обычный человек и что это будет означать для политического перехода в России. Именно восприятие повседневной жизни большинством в итоге определит судьбу любых реформ.

Наследие войны парадоксально. Конфликт не только разрушал экономику, но и создавал вынужденные точки адаптации, которые при благоприятных условиях могут превратиться в опоры для перехода. Речь не о поиске «положительных сторон» происходящего, а о трезвом понимании стартовой позиции — со всем грузом проблем и одновременно с определенным, хотя и условным, потенциалом.

Несправедливо описывать экономику России образца 2021 года как исключительно сырьевую. К тому моменту несырьевой неэнергетический экспорт достигал около 194 млрд долларов — примерно 40% стоимости всего вывоза. В его структуре были металлопродукция, машиностроение, химическая промышленность и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реально диверсифицированный сектор, формировавшийся годами и дававший не только доходы, но и технологии, и устойчивое присутствие на зарубежных рынках.

Именно по этому сектору война нанесла наиболее болезненный удар. Уже в 2024 году объем несырьевого неэнергетического экспорта сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже пикового довоенного уровня. Особенно сильно пострадали высокотехнологичные направления: поставки машин и оборудования в 2024 году оказались примерно на 43% ниже показателя 2021 года. Для сложной техники, авиационных компонентов, ИТ‑услуг и высокотехнологичной химии ключевые западные рынки фактически закрылись.

Санкции перекрыли доступ к критически важным технологиям, без которых обрабатывающие отрасли теряют конкурентоспособность. В результате именно наиболее перспективная часть экономики оказалась под наибольшим давлением, тогда как нефтегазовый экспорт относительно успешно удерживается за счет перенаправления потоков. Попытки десятилетиями уйти от сырьевой зависимости привели к обратному: роль экспорта энергоносителей стала еще более доминирующей — и это происходит уже в условиях потери рынков для несырьевой продукции.

Сужение внешних возможностей наложилось на искаженные структуры, сложившиеся задолго до начала боевых действий. Россия и до 2022 года входила в число стран с экстремальной концентрацией национального богатства и высоким имущественным неравенством. Десятилетия жесткой бюджетной политики, при всей ее логике с макроэкономической точки зрения, обернулись хроническим недофинансированием регионов: изношенный жилищный фонд, неудовлетворительное состояние дорог и коммунальной инфраструктуры, дефицит качественных социальных услуг.

Параллельно шла централизация бюджетных ресурсов: регионы постепенно лишались налоговой базы и финансовой самостоятельности, превращаясь в зависимых получателей трансфертов из центра. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местное управление без реальных полномочий и денег не способно ни создавать нормальные условия для бизнеса, ни задавать стимулы к развитию территорий.

Институциональная среда деградировала год за годом. Судебная система перестала надежно защищать договоры и собственность от произвольного вмешательства государства, антимонопольное регулирование работало избирательно. Все это — прежде всего экономическая, а не абстрактно политическая проблема: в среде, где правила меняются по усмотрению силовых структур, не возникает долгосрочных инвестиций. Возникают короткие горизонты планирования, схемы ухода капитала и уход компаний в полутеневой сектор.

К этому наследству война добавила новые процессы, качественно изменив ситуацию. Частный сектор оказался под двойным прессингом: его вытесняют за счет расширения государственных расходов, усиления административного давления и налоговых изъятий, а параллельно размываются рыночные механизмы конкуренции.

Малый бизнес поначалу получил возможности — освободившиеся ниши после ухода зарубежных компаний и участие в схемах обхода санкций. Однако уже к концу 2024 года стало ясно, что инфляция, высокие процентные ставки и невозможность строить долгосрочные планы перекрывают эти преимущества с избытком. С 2026 года резко снижен порог применения упрощенной системы налогообложения — по сути, это сигнал многим предпринимателям: пространства для самостоятельного развития в нынешней модели экономики для них почти не остается.

Менее очевидное, но принципиальное последствие — накопившиеся макроэкономические дисбалансы, связанные с «военным кейнсианством». Мощный рост бюджетных расходов в 2023–2024 годах обеспечил формальный рост ВВП, но этот рост почти не сопровождался расширением предложения товаров и услуг для гражданского потребителя. Отсюда устойчивая инфляция, которую Центробанк пытается сдержать монетарными методами, не влияя на главный источник давления — военные траты. Высокая ключевая ставка блокирует кредитование гражданских отраслей, но не сдерживает военный компонент расходов. С 2025 года рост фиксируется в основном в секторах, связанных с оборонным заказом, в то время как гражданская экономика топчется на месте. Этот разрыв сам по себе не исчезнет — его придется целенаправленно устранять в переходный период.

Официальный уровень безработицы сегодня минимален, но за этой цифрой скрывается иная картина. В оборонном секторе занято порядка 3,5–4,5 млн человек — до пятой части всех работающих в обрабатывающей промышленности. За годы боевых действий туда дополнительно перетекло около 600–700 тысяч работников. Оборонные предприятия предлагают зарплаты, с которыми гражданские компании не могут конкурировать, и квалифицированные инженеры и технологи уходят в производство продукции, которая в итоге просто уничтожается на фронте.

При этом нельзя переоценивать масштабы милитаризации: оборонный комплекс не является ни основной частью экономики по выпуску, ни единственным работодателем. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают работать. Проблема в другом: именно ВПК стал главным источником роста. По оценкам, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Фактически единственный быстро растущий сектор производит то, что не создает ни долгосрочных активов, ни закрепляемых для мирного применения технологий и в буквальном смысле сгорает.

Одновременно массовая эмиграция ослабила экономику, лишив ее наиболее мобильной, мотивированной и образованной части рабочей силы.

В переходный период рынок труда столкнется с противоречием: в растущих гражданских отраслях будет острый дефицит квалифицированных кадров, а в оборонных — избыток работников на фоне сокращения заказов. Но этот переток не происходит автоматически: станочник на оборонном заводе в депрессивном городе не превращается сам собой в востребованного специалиста в новой гражданской индустрии.

Демографический кризис также не возник с нуля. Россия и до войны шла по траектории старения населения, низкой рождаемости и сжатия трудоспособной группы. Однако вооруженный конфликт превратил долгосрочный управляемый вызов в острую проблему: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, отъезд многих молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Даже при наличии разумных программ переобучения, поддержки семей и выверенной региональной политики последствия по демографии будут ощущаться десятилетиями.

Отдельный вопрос — судьба оборонного комплекса в случае перемирия при сохранении нынешней политической модели. Военные расходы, вероятно, уменьшатся, но не радикально: установка на «поддержание боеготовности» в условиях нерешенного конфликта и нарастающей глобальной гонки вооружений будет удерживать значительную долю экономики в милитаризованном формате. Прекращение огня само по себе не устраняет структурные искажения, а лишь смягчает их. Это еще одно напоминание: поствоенное восстановление и глубокая системная нормализация — разные процессы.

Более того, уже можно говорить о стихийной смене экономической модели. Директивное регулирование цен, административное распределение ресурсов, приоритет военных задач над гражданскими, расширение государственного контроля над частным бизнесом — все это элементы мобилизационной экономики, выстраивающейся не одним указом, а повседневной практикой. Такая система удобнее для чиновников, которым приходится выполнять установленные сверху цели в условиях постоянного дефицита ресурсов.

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет крайне трудно — так же, как после первой волны советской индустриализации и коллективизации оказалось практически невозможно вернуться к рыночной логике НЭПа.

За четыре года, пока внутри страны шло наращивание военных расходов и деградация рыночных институтов, мир тем временем сменил не только технологическую повестку, но и базовую логику развития. Искусственный интеллект превращается в повседневную когнитивную инфраструктуру для сотен миллионов людей. Во многих странах электроэнергия из возобновляемых источников уже дешевле традиционной. Автоматизация производства открывает возможности, которые еще десять лет назад казались нерентабельными.

Это не набор трендов, которые можно просто «дочитать» в аналитических докладах. Это смена среды, в которой новые правила понимаются только через участие в ней — через ошибки адаптации и выработку интуиций о том, как устроена экономика и общество. Россия эту практику за последние годы во многом утратила не из‑за недостатка информации, а из‑за отсутствия полноценного участия.

Отсюда важный вывод: технологический разрыв — это не только недостаток оборудования и специалистов, который можно компенсировать импортом и переобучением. Это еще и культурно‑когнитивный разрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос стали обыденной частью практики, мыслят иначе, чем те, для кого это остается абстракцией.

Реформы лишь начнутся, а мировые правила игры уже другие. «Вернуться к норме» нельзя не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что сама норма изменилась. Это делает вложения в человеческий капитал и создание условий для возвращения части диаспоры не просто желательными, а структурно необходимыми: без людей, которые понимают новую глобальную реальность изнутри, набор даже самых правильных решений не даст нужного результата.

Несмотря на тяжесть последствий, выход к позитивной траектории возможен. Главное — видеть не только масштаб накопленных проблем, но и реальные точки опоры. Основной источник будущего «мирного дивиденда» — не то, что появилось во время войны, а то, что станет достижимо после ее завершения и смены приоритетов: восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и современному оборудованию, уход от запретительных процентных ставок.

Четыре года вынужденной адаптации при этом создали несколько опор, от которых можно оттолкнуться. Важно оговориться: это не готовые ресурсы, а лишь возможность, которая реализуется только при определенных институциональных условиях.

Первая точка опоры — структурный дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война резко ускорила переход к дорогому труду из‑за мобилизации, эмиграции и перетока кадров в оборонный сектор. Это — не подарок, а жесткое принуждение. Но экономическая теория и практика показывают: высокий уровень оплаты труда стимулирует автоматизацию и технологическое обновление. Когда расширять штат дорого, бизнес вынужден повышать производительность. Этот механизм сработает только при доступе к современному оборудованию и технологиям. Без этого дорогой труд превращается не в модернизацию, а в стагфляцию: растущие издержки без роста эффективности.

Вторая точка опоры — капитал, фактически заблокированный внутри страны санкциями. Раньше он при первых признаках нестабильности уходил за рубеж, сейчас — вынужденно остается. При реальной защите прав собственности этот капитал может стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Но без правовых гарантий он уходит не в производство, а в недвижимость, наличную валюту и другие защитные активы. Вынужденная локализация превращается в ресурс развития только там, где собственник уверен, что его активы не будут изъяты произвольно.

Третья точка опоры — разворот к локальным поставщикам. Санкции вынудили крупный бизнес искать отечественные замещения там, где раньше все строилось на импорте. Некоторые большие компании сознательно занялись формированием внутренних производственных цепочек, косвенно инвестируя в малый и средний бизнес. Так появились зачатки более диверсифицированной промышленной базы. Но этот эффект сохранится только при восстановлении конкурентной среды; иначе локальные поставщики рискуют превратиться в новых монополистов под защитой государства.

Четвертая точка опоры — изменение рамок допустимого для государственной инвестиционной политики. На протяжении многих лет любые предложения о промышленной политике, крупных инфраструктурных проектах или масштабных вложениях в человеческий капитал за счет бюджета упирались в жесткий ограничительный подход: «государство не должно вмешиваться, накопление резервов важнее расходов». Этот барьер частично защищал от прямого разбазаривания средств, но одновременно блокировал многие действительно нужные инвестиции.

Война разрушила этот запрет — самым тяжелым способом. Парадоксально, но сегодня появилось политическое пространство для осмысленных инвестиций в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров. Это не повод продолжать расширение госсобственности и регулирования — наоборот, именно эту экспансию придется сдерживать. И это не отказ от фискальной дисциплины: стабилизация бюджета все равно останется целью, но на реалистичном горизонте нескольких лет, а не как требование немедленной консолидации, которая может сорвать сам переход. Важно различать государство как инвестора в развитие и государство как подавителя частной инициативы.

Пятая точка опоры — расширившаяся география деловых контактов. За годы войны, когда традиционные направления сотрудничества сузились, российские компании усилили связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это результат вынужденной адаптации, а не продуманной стратегии. Но раз эти каналы уже выстроены конкретными людьми и организациями, в новых политических условиях их можно использовать как основу для более равноправного сотрудничества, а не только для продажи сырья с дисконтом и закупки любых товаров с наценкой, обусловленной режимом изоляции.

Все это — дополнение, а не альтернатива главному приоритету: восстановлению полноформатных технологических и торговых связей с развитыми экономиками, без которых реальная диверсификация останется недостижимой.

Все перечисленные точки опоры не срабатывают по отдельности и не включаются автоматически. Каждая требует комплекса условий — правовых, институциональных, политических. И у каждой есть риск вырождения в свою противоположность: дорогой труд без технологий — в стагфляцию, запертый капитал без защиты — в мертвые активы, локализация без конкуренции — в новые монополии, активное государство без контроля — в перераспределение ренты. Недостаточно просто «дождаться мира» и надеяться, что рынок сам все исправит. Необходимы конкретные решения, создающие среду, в которой этот потенциал сможет реализоваться.

Есть и еще одно измерение, о котором легко забыть, увлекшись структурным анализом: восстановление экономики — не только технический процесс. Политический исход реформ определит не узкая элита и не активные меньшинства, а «середняки» — семьи, для которых решающими являются стабильные цены, доступная работа и предсказуемость повседневной жизни. Это люди без выраженной идеологической мотивации, но очень чувствительные к любым резким сбоям привычного порядка. Именно они формируют основу повседневной легитимности, и именно их восприятие будет определять, получает ли новый порядок поддержку или теряет ее.

Важно точнее понимать, кого можно отнести к «бенефициарам военной экономики». Речь не идет о тех, кто был прямо заинтересован в продолжении конфликта и зарабатывал на нем — от пропагандистской индустрии до организаторов частных военных структур. Здесь рассматриваются более широкие социальные группы, для которых текущая модель создает особые риски и стимулы в период перехода.

Первая группа — семьи контрактников, чьи доходы напрямую зависят от военных выплат и существенно сократятся после завершения боевых действий. По оценкам, речь может идти примерно о 5–5,5 млн человек, если учитывать членов семей.

Вторая группа — работники оборонной промышленности и связанных с ней отраслей, около 3,5–4,5 млн человек (с семьями — порядка 10–12 млн). Их занятость целиком опирается на военный заказ. При этом многие обладают реальными инженерными и производственными компетенциями, которые при грамотной конверсии могут быть востребованы в гражданском секторе.

Третья группа — предприниматели и работники гражданских производств, получившие новые ниши после ухода иностранных компаний и ограничений на поставку их продукции в Россию. К ним можно отнести и бизнес во внутреннем туризме и сфере общепита, где спрос вырос из‑за сокращения зарубежных поездок. Называть их «выигравшими от войны» было бы некорректно: они выполняли задачу выживания экономики в новых условиях и приобрели опыт, который может стать важным ресурсом в переходный период.

Четвертая группа — люди, выстроившие параллельную логистику и схемы обхода ограничений, позволяя российским производителям сохранять деятельность в жестких внешних условиях. Здесь уместны параллели с 1990‑ми: тогда, с одной стороны, появился челночный бизнес, основанный на наличных расчетах, а с другой — сложная инфраструктура бартерных сделок и взаимозачетов. Это были высокорисковые и часто полулегальные виды предпринимательства, но в более здоровой институциональной среде накопленные навыки могут быть перенаправлены на развитие нормальной экономической активности — подобно тому, как легализация частного бизнеса в начале и середине 2000‑х преобразовала часть «серых» практик.

Точных данных о численности третьей и четвертой групп нет, однако можно предположить, что с учетом членов семей совокупно во всех перечисленных категориях находится не менее 30–35 млн человек.

Главный политико‑экономический риск переходного периода таков: если для большинства граждан он обернется снижением доходов, ростом цен и нарастающим чувством хаоса, демократизация будет восприниматься как порядок, который принес свобод больше меньшинству, чем большинству, оставив последнему инфляцию и неопределенность. Именно так значительная часть населения запомнила 1990‑е годы, и именно эта память подпитывает сегодняшнюю тягу к «жесткому порядку».

Это не означает, что ради сохранения лояльности этих групп надо отказываться от реформ. Это означает, что реформы нужно проектировать, исходя из того, как они воспринимаются отдельными людьми и домохозяйствами. У разных групп «бенефициаров» — разные страхи, риски и ожидания, и к ним требуется разный инструментарий политики.

Картина проблем понятна: наследие войны тяжело, но не безнадежно. Потенциал для разворота к развитию существует, однако сам по себе он не заработает. Обычный «середняк» будет оценивать переходные годы по содержимому собственного кошелька и ощущению порядка, а не по динамике ВВП или торгового баланса. Из этого вытекает ключевой практический вывод: экономическая политика переходного периода не может быть ни обещанием мгновенного процветания, ни политикой возмездия, ни попыткой механически вернуться к модели 2000‑х, которой уже не существует.

Какими инструментами и приоритетами должна обладать экономическая политика транзита, будет подробно рассмотрено в следующем, заключительном материале цикла.